Узы

Троих родила Ведунья Железного Леса:

Дочь ее стала смертью,

Сын — разрушеньем,

А третье дитя обвило собою весь мир.

 

Холод и мгла в Нифльхейме, в подвале твоем

Под каменной толщей, где ты меня ненавидишь.

Во сне твоем снова и снова я — жертва твоя,

И ты настигаешь меня

Снова и снова

Не ради любви, но за то, что я сделал с тобой.

Но уж лучше возьми мое «я» сновидений,

И его растерзай,

Чем кого-то другого. Пред Волком, великим убийцей,

Я не спрячусь за теми, кого я люблю.

Вот он я, забирай; отгрызи мою руку,

Ограничь, искалечь меня,

Слезы и кровь отвори мне,

Заставь меня помнить отныне и день ото дня,

Всякий раз, когда я потянусь по привычке и вновь не смогу дотянуться.

Это — цена моей чести,

И все же она того стоит.

 

Корни гор.

 

Скованы ноги твои, охотник за солнцем,

Волшебною цепью шести невозможных вещей,

Чтобы больше не мог ты свободно рыскать по миру,

Упиваясь резней. Я-то знаю, на что ты способен.

Я не верю твоим обещаньям, когда ты клянешься,

Что стал безопасен и хочешь сражаться со злом.

Ты в ловушке, и выхода нет.

Ты грозишь мне и требуешь клетку оставить открытой,

Но угрозы твои не страшны мне:

Худшее, что ты можешь, —

Это меня уничтожить; но именно так бы и вышло,

Когда б я поддался и снял с тебя цепь.

В недрах гор есть пещеры,

Обитают в них черные твари, вовеки не знавшие света,

Там ты часто скрывался от собственных дел,

Оставляя меня перевязывать раны

И горькие слушать упреки. Теперь

Ты останешься там навсегда,

До скончания века ты будешь лежать

На камнях подземелья и слушать,

Как гулкие реки струятся по венам земли.

Я буду тебе приносить еду и питье,

Верно, жалкие крохи, но сколько сумею,

И каждый кусок будет вымочен в зелье, дарующем сладкие сны,

Так что ты не умрешь,

Только будешь все спать и спать,

И во сне гоняться за солнцем.

Ибо так — милосердней.

 

Бороды женщин.

 

Скован фаллос твой, пламени сын,

Ты — один из двуполого рода, созревший самцом без обмана,

И в радость тебе — проникать

Тараном свирепого члена в визжащую плоть,

Зубами — сквозь кожу,

В растерзанный мягкий живот — ненасытною пастью,

И думать, что все они здесь — для тебя,

А ты — для того, чтобы брать их,

Тебя же никто не возьмет, ибо ты не сдаешься.

Ты — волк, и тебе не дано различать

Цвета и оттенки; весь мир для тебя — черно-белый.

Что же, быть посему! Я не дам позабыть тебе рану,

Укрыться от знанья о том, что в твоем естестве

Не осталось самца. Я связал тебя накрепко

Знаками третьего, брата-сестры твоей,

Землю обвившей, как цепь

Обвивает тебя, и отныне

Ты будешь свободен от похоти.

Так — милосердней.

 

Птичья слюна.

 

Пасть твоя скована сном, о несытый, чьи зубы

Тоскуют по сладкому солнцу.

С вороньей слюной в волосах я сижу и пою тебе

Хриплую песню,

Она погрузит тебя в сон,

Неглубокий, но этого хватит.

Как по радио в камере смертников

Тихая музыка плачет и плачет,

Покуда свирепая злоба не сменится хмурой тоскою,

Так я буду петь, чтобы ты подвывал мне и помнил,

Что я не забыл тебя, хоть ты и скован.

Так — милосердней.

 

Шум кошачьих шагов.

 

Скован твой вой, о певец, леденивший своим песнопеньем

Жаркую кровь, чтоб добыча застыла недвижно.

Ни единого звука не вырвется больше

За стены подвала; никто не услышит твой плач,

Никто не услышит

Слова искушенья, которыми

Бритвенно-острый язык твой взрезает до крови

Сердца, не забывшие жалость.

Никого ты теперь не заманишь в свое подземелье,

И никто не придет, не потянется робко сквозь прутья,

Потому что негоже, чтоб ты им обгладывал пальцы,

А ключа у них нет все равно,

Да и ты не услышишь их больше сквозь стены темницы:

Здесь царит тишина. Ни единого звука не слышно.

Ничто не нарушит твой сон.

Ибо так — милосердней.

 

Дыхание рыб.

 

Скован чуткий твой нос, следопыт и охотник,

Всегда настигавший добычу,

Уверенно шедший по следу, пока твоя жертва

Металась от страха, заслышав пыхтенье твое

И безустальных лап барабанную дробь,

Неотступную смерть за спиною. И только вода,

Только рыбье дыханье, рекою твой путь преграждая,

Могло тебя сбить и заставить забыть о погоне:

Тогда ты садился и выл от смятенья и гнева.

Итак,

Чтобы ты не учуял добычу во сне

И, проснувшись, не начал бросаться на прутья

И биться о стены, и грызть, задыхаясь, холодные камни,

Тебя окружу я рекой моих слёз,

Ибо так — милосердней.

 

Жилы медведя.

 

Скована сила твоя, что не знала пределов,

Неутомимая сила, искавшая вечно всё новые жертвы.

Кто сравнится в могуществе с воином рёкков,

Вожаком волколаков,

Навеки принявших обличие зверя?

Только Одина лютый медведь,

Что в сраженье не чувствует боли и ран.

Так и я должен накрепко сердце закрыть

От твоих оглушительных криков,

Притвориться глухим, равнодушным,

Бесчувственным камнем. Ты сделаешь так,

Чтобы я разделял твою боль, хочу я того или нет,

Но жалости я не поддамся: я знаю, что в мире твоем

Награда за жалость одна — мгновенная гибель.

Ведь я тоже люблю тебя, Волк, — да и как не любить?

И мой долг разрывает мне сердце,

Но выбора нет. Эти узы должны быть сильны,

И решетка — крепка, и тебе полагается спать.

Так закрой золотые звериные очи,

Усни, и не думай о плене своем,

Ибо так — милосердней…

…для тебя, если не для меня.

 

(Ибо Фенрис должен быть скован,

Или мир обратится в Хаос.)